На протяжении десятилетий исламское правление привлекало внимание на Ближнем Востоке. Теперь некоторые ученые говорят, что волна исламизма схлынула.
Означает ли это конец политического ислама в мире?
Бен Хаббард | The New York Times, 15 июня 2026
Примерно через год после иранской революции 1979 года аятолла Рухолла Хомейни, верховный лидер нового исламского правительства, подробно изложил свой план управления в соответствии с исламом. Бородатый священнослужитель в тюрбане заявил, что государство будет поддерживать фермеров и рабочих и распределять землю в соответствии с «религиозными правилами». Университеты и журналисты будут пропагандировать божественное дело. Суды будут служить «идеальными примерами осуществления религии Бога».
В результате, заявил он, Иран укрепится в противостоянии иностранным державам и создаст модель освобождения мусульман во всем мире. «Мы должны стремиться экспортировать нашу революцию в мир, — сказал он. — Несмотря на все болезненные трудности, которые мы переживаем, мы противостоим миру с идеологической точки зрения».
За прошедшие годы Иран именно этим и занимался. Почти пять десятилетий — даже в условиях нынешней войны с Соединенными Штатами и Израилем — иранские власти управляли крупным ближневосточным государством под руководством духовенства, одновременно создавая внушительную военную силу. Это ставит страну в авангард современных экспериментов с политическим исламом, или применением самой быстрорастущей религии в мире к государственному управлению, — идеал, который остается одновременно привлекательным и труднодостижимым в мусульманском мире.
Многие государства с мусульманским большинством населения ссылаются на Коран как на источник законодательства. Саудовская Аравия, Пакистан и Афганистан официально заявляют о своей принадлежности к исламу. Исламистские партии используют политику для продвижения религиозно мотивированной политики в Ираке, Ливане, Малайзии, Индонезии, Бангладеш и Турции. А в последние десятилетия на Ближнем Востоке появились новые попытки применить ислам в политике. Правительства, политические партии и воинствующие группировки по всему региону стремятся к политической власти, обещая, что более широкое соблюдение ислама положит начало новой эре справедливого управления.
Однако сейчас политический ислам в регионе пришел в упадок. Карта Ближнего Востока усеяна примерами идеалистических исламистских замыслов, которые не воплотились в реальные успехи. Их сторонники, возможно, какое-то время мобилизовали народную поддержку. Возможно, они владели рычагами власти. Возможно, они управляли или пытались управлять в соответствии со своими взглядами на исламское право. Но сегодня в большинстве случаев их усилия оказались безрезультатными.
«Как организованные политические силы, будь то правящие круги, политические партии или организованные движения, исламистские группы определенно находятся в невыгодном положении», — заявила Моника Маркс, доцент кафедры ближневосточной политики Нью-Йоркского университета в Абу-Даби.
Попытка Усамы бен Ладена развязать цивилизационную войну против Соединенных Штатов не увенчалась успехом. Исламистские партии, ворвавшиеся в политику во время восстаний «арабской весны» 2011 года, не смогли удержать власть ни в одном государстве. Американские военные и их союзники разгромили самопровозглашенный халифат Исламского государства* [террористическая организация, запрещенная в РФ и других странах] в Сирии и Ираке. Лидеры Саудовской Аравии и Сирии — и даже Ирана — теперь больше полагаются на национализм, чем на ислам, чтобы сплотить свой народ. Немногие из двух миллиардов мусульман в мире, включая многих в Афганистане, хотят фундаментализма, который предлагают талибы [террористическая организация, временно не запрещенная в РФ].
Каждая из этих неудач имела свой контекст и историю, но причины пересекаются. Западная военная мощь сокрушила самые экстремистские исламистские проекты. Другие так и не смогли заручиться народной или международной поддержкой, необходимой для победы над авторитарными силами, возникшими в их собственных странах, часто при поддержке могущественных соседних государств.
Иранское революционное правительство, все еще находящееся у власти, является наиболее заметным исключением, хотя его идеалы сталкиваются с новыми опасностями. Американские и израильские бомбы убили его лидеров и нанесли серьезный удар по его армии. Многие иранцы ясно выразили свое презрение к клерикальному правительству посредством неоднократных протестов. Международная изоляция страны глубока, и мечта аятоллы Хомейни о революции, охватившей мусульманский мир, так и не осуществилась.
Нынешние проблемы Ирана усилили дискуссии среди экспертов о том, достиг ли политический ислам своего пика и что это означает для Ближнего Востока и мусульманского мира в целом.
Взлет и падение
Эксперименты по сочетанию ислама и политики существовали с момента возникновения этой религии на Аравийском полуострове в VII веке. К XVI веку эмираты, султанаты и другие политические образования, опиравшиеся на ислам, правили или продолжали процветать на территориях между современной Испанией и Индийским субконтинентом, а также в некоторых частях Африки.
Государства, возникшие в XX веке, перекроили то, что осталось от той карты. Победители Первой мировой войны расчленили Османскую империю; ее сердцем стала современная Турция, светская республика, упразднившая халифат в 1924 году. С тех пор здесь господствовали республики и монархии, некоторые из которых имели законы, вдохновленные исламом.
Тем не менее, многие верующие придерживаются идеи, что политике нужно больше религии, а не меньше. Они рассматривают ислам не просто как личную веру, но и как всеобъемлющую общественную программу. Репрессии и коррупция в мусульманских странах, часто со стороны режимов, поддерживаемых Западом, подпитывали убеждение, что только чисто исламское правление может обеспечить справедливость и процветание.
Эти идеи занимали центральное место в иранской революции и вновь обрели актуальность во время восстаний «арабской весны», свергнувших авторитарных правителей на Ближнем Востоке.
В Египте падение режима в 2011 году привело к свободным выборам. Исламистская группировка «Братья-мусульмане»* проводила кампанию под лозунгом «Ислам — это решение». Она получила контроль над парламентом, а затем и над президентством.
Эти победы были недолгими. Вспыхнули протесты против новых властей, которых критики обвиняли в нарушении обещаний инклюзивного правления и использовании своих государственных постов для расширения власти. Военные остались в целости, и в 2013 году они свергли президента Мохаммеда Мурси [на фото — его сторонники]. Год спустя генерал Абдель Фаттах ас-Сиси стал президентом в результате выборов, которые многие считают недемократическими. Он остается у власти, возглавляя новую автократию.
Аналогичная ситуация сложилась в соседнем Тунисе, где исламисты пришли к власти благодаря выборам, но не смогли завоевать доверие светских избирателей. Протестующие и другие политические партии выступили против них, и на выборах 2019 года к власти пришел популистский президент Каис Саид, который с тех пор присвоил себе практически неограниченные полномочия.
Падение режимов в Ливии и Йемене после народных движений привело к гражданским войнам. Исламисты принимали участие в них обеих, но так и не смогли установить полный контроль ни над одной из стран. Сирия также погрузилась в жестокую гражданскую войну. Исламисты в конечном итоге одержали победу в 2024 году и пообещали умеренный путь, а не жесткий исламский режим.
На данный момент многие ученые сомневаются в скором возрождении политического ислама. В своей новой книге «Угасающий полумесяц: взлет и падение глобального ислама» историк из Оксфорда Файсал Девджи сравнивает политический ислам с коммунизмом, баасизмом и другими идеологиями, возникшими в определенный исторический момент и впоследствии утратившими свою актуальность. Терроризм также запятнал имидж исламизма, сказал мне профессор Девджи. Большинство мусульман испытывали отвращение к кинематографическому насилию «Аль-Каиды»* и «Исламского государства»*, также известного как ИГИЛ*. «С появлением «Аль-Каиды»* и ИГИЛ* произошло масштабное переосмысление того, как должна выглядеть общественная жизнь и политика мусульман», — сказал он.
Конечно, измерить желания людей на такой обширной территории, как Ближний Восток, непросто. Еще сложнее определить политический ислам, который может включать в себя все: от президента Турции Реджепа Тайипа Эрдогана, исламиста во главе конституционно светского государства, до радикальных джихадистов, нападающих на всех, кто с ними не согласен, включая других мусульман.
Чтобы избежать подобных сложностей, организация Arab Barometer, отслеживающая общественное мнение, фокусируется на конкретных вопросах, заявил директор группы Майкл Роббинс. В своих опросах она задает вопросы о том, лучше ли для религиозных людей занимать государственные должности, должны ли священнослужители иметь влияние на решения правительства и должна ли религия быть частной и отделенной от социально-экономической жизни. Она сравнивает эти показатели в шести арабских странах — Египте, Иордании, Марокко, Ираке, Ливане и Тунисе.
В целом, результаты показали, что лишь меньшинство с энтузиазмом относилось к политическому исламу. С 2012 по 2025 год поддержка религиозных деятелей в правительстве превысила 50 процентов только в двух странах — Иордании и Марокко. Поддержка влияния духовенства на государственную политику выросла в пяти странах, но превысила 40 процентов только в Ираке, где этот показатель составил 58 процентов. (Для сравнения, в Соединенных Штатах, по данным исследовательского центра Pew Research Center, 43 процента населения считают, что правительство должно продвигать христианские ценности). В четырех странах подавляющее большинство согласилось с тем, что религиозная практика должна быть частным делом.
Однако общественное мнение на Ближнем Востоке имеет ограниченное влияние. Опросы общественного мнения во многих странах проводятся крайне редко, а власть в основном сосредоточена в руках автократов, которым не нужно беспокоиться о том, что разгневанные избиратели сместят их на следующих выборах.
Такова ситуация в Иране, где избиратели выбирают из числа заранее утвержденных кандидатов, но никогда не могут голосовать за сам режим [а главное, против него]. В последний раз это произошло после революции 1979 года на референдуме о том, должен ли Иран стать Исламской Республикой. Голосование было крайне нерегулярным, и официальные результаты показали, что за него проголосовало более 98 процентов. Тем не менее, похоже, многие иранцы были готовы, по крайней мере, дать новому режиму шанс.
Однако за прошедшие десятилетия большая часть идеалистических идей аятоллы Хомейни превратилась в мираж. Его революционные призывы к мусульманам всего мира имели ограниченную популярность, а предложенная им война против Израиля и американского влияния не получила широкого распространения за пределами тех ставленников, которых Иран финансово поддерживал в Ливане, Ираке, Йемене и Газе.
Внутри Ирана репрессии и строгие моральные нормы отбили у многих иранцев, особенно у молодежи, желание верить в революцию. Некоторые иранцы оказали сопротивление, бросив вызов запретам на женскую одежду. Другие подняли массовые протесты и пережили кровавые репрессии. Санкции и экономический застой также не способствовали распространению революции.
«Исламская Республика не стала великим государством ни для своего народа, ни для кого-либо еще», — сказал Афшон Остовар, автор двух книг о современном Иране. «У нее были свои успехи, но в конечном итоге это был жалкий опыт, потому что она держалась вместе только на насилии и ненависти».
Ребрендинг?
Однако говорить о политическом исламе в прошедшем времени пока рано. Даже сейчас иранские лидеры, сохраняющие контроль над своей страной (и в значительной степени над Ормузским проливом), продолжают воплощать эту мечту в жизнь.
Другие тоже так считают. Амр Дарраг, министр при г-не Мурси, свергнутом исламистском президенте Египта, сказал мне, что у «Братьев-мусульман»* на самом деле не было шансов. Им не хватало подготовки к управлению страной, внешние силы не хотели, чтобы исламистское правительство укоренилось в самом густонаселенном государстве арабского мира, а Запад бездействовал, пока Египет возвращался к диктатуре. «Игра была нечестной, — сказал г-н Дарраг. — С самого начала было совершенно очевидно, что победу одержат самые мощные силы».
Несмотря на отсутствие долговременных побед исламистов, многим мусульманам по-прежнему нравится идея интеграции ислама в политику, что оставляет открытой возможность возрождения ислама, сказал г-н Дарраг. «Будет еще один цикл, когда исламисты будут процветать», — сказал он.
Сохранение деспотических режимов в регионе также может породить новые религиозно мотивированные движения против них. «Каждый раз, когда люди заявляли, что мы живем в пост-исламистском мире, они ошибались», — сказал профессор Маркс. «Потому что авторитарные репрессии поддерживают эту надежду для слишком многих людей».
Тем не менее, по всему мусульманскому миру наблюдаются признаки того, что как лидеры, так и их народы отошли от запятнанной репутации исламизма.
Профессор Девджи из Оксфорда отметил, что многие недавние народные движения среди мусульман не были объединены вокруг самого ислама. Он указал на политические протесты и борьбу за права женщин в Иране; демонстрации, которые привели к свержению правительства премьер-министра Шейх Хасины в Бангладеш в 2024 году; и пропалестинские протесты на Западе против войны в Газе. По словам профессора Девджи, это не обязательно означает рост секуляризма или отход от исламской веры, а скорее отрыв этой веры от политики.
Некоторые арабские лидеры также незаметно снизили уровень исламизма.
В Саудовской Аравии наследный принц Мухаммед бин Салман, де-факто правитель страны, ослабил влияние духовенства, одновременно продвигая новый саудовский национализм — серьезный сдвиг для королевства, долгое время отстаивавшего исламские идеи. До 2016 года так называемая религиозная полиция патрулировала общественные места, обеспечивая соблюдение ультраконсервативных социальных норм. До 2018 года женщинам было запрещено водить машину. Теперь исламский бренд играет незначительную роль в усилиях королевства по привлечению туристов , проведению музыкальных и комедийных фестивалей и организации Всемирной выставки 2030 года .
Более десяти лет назад в Сирии Ахмед аш-Шара , тогдашний командующий джихадистской группировкой, воевавшей в гражданской войне, поклялся превратить страну в исламское государство. «Мы стремимся к тому, чтобы в стране царил закон Божий», — говорил он. Его силы наконец одержали победу в 2024 году, и теперь он президент.
Его администрация приняла ряд социально консервативных законов, но, похоже, его приоритетом является позиционирование себя как обычного ближневосточного лидера, с которым можно вести дела, а не навязывание исламской ортодоксии. Он носит костюмы, появляется на публике со своей женой и встречался с президентом Трампом в ноябре прошлого года в Белом доме, где они пошутили о многоженстве . В апреле его засняли на трибунах баскетбольного матча, где он наблюдал за выступлением женской танцевальной труппы под песню Мисси Эллиотт «Work It». Он не покачивал головой в такт музыке, но и не уходил со стадиона.
Даже в Иране, который остается единственным оплотом ислама, власти все чаще используют национальные символы, а не религиозные, для объединения народа. В отстаивании интересов своей страны лидеры больше опираются на международное право, глобальные договоры и концепцию национального суверенитета, чем на религию, что свидетельствует о признании ограниченности влияния исламистских аргументов.
Клерикальный режим не смог обеспечить своему народу обещанные свободу и справедливость, заявил Мохсен Кадивар, клерикальный критик правительства, ныне работающий в Университете Дьюка. Но ему удалось придерживаться другой цели, которую разделяют многие исламисты: противостояние Израилю и американскому влиянию на Ближнем Востоке.
Профессор Кадивар утверждал, что это, возможно, наиболее ясное представление о современном политическом исламе — противостояние контролю или господству иностранных держав над мусульманскими землями. «В Иране сторонники жесткой линии стали намного сильнее, чем раньше», — сказал доктор Кадивар. «Это подарок президента Трампа иранцам».
Таким образом, война с Ираном может скорее укрепить иранское сопротивление — и то, что осталось от политического ислама, — чем поколебать его.
Бен Хаббард — руководитель стамбульского бюро газеты The Times, освещающий события в Турции и регионе.
* «Братья-мусульмане», «Исламское государство», «Аль-Каида» — террористические организации, запрещенные в РФ и других странах
Читайте также:
